Как жаль, что она умерла

С Тамарой Глытневой, московской художницей, я познакомилась больше десяти лет назад на одной из первых выставок "двадцатки" на Малой Грузинке. Эти выставки двадцати московских художников-авангардистов, игнорируемых официальным творческим союзом, вызывали тогда большой интерес. Очереди в выставочный зал стояли огромные, гораздо длиннее, чем теперь в винные магазины.
Конечно, ажиотаж был вызван и дефицитом свободы. Хотелось посмотреть хоть что-то живое, не казённое. Но было, наверное, нечто ещё, что заставляло тысячи людей стоять в длинных очередях, приходить сюда снова и снова, из года в год и оставлять благодарные, искренние записи в книге отзывов.
Я не буду сейчас разбираться в художественных достоинствах этих выставок на Малой Грузинской. Это должны были давно без меня сделать профессиональные художники и искусствоведы. Спокойно оценить, разобраться, понять, поспорить - всё-таки десять с лишним лет существует это явление. Но всё время, пока народ толпился в длинных очередях выставочный зал, газеты молчали.. Впрочем, не хочу ещё раз говорить об идиотизме того времени - об этом, я уверена, будет ещё написано достаточно.

Я не о времени. Я о Тамаре.
Чем меня тогда так поразили её работы? С той стороны, от той стены, где висели Тамарины работы, - шёл свет. Я не помню частности. Но свет помню. Это не поэтический образ. Действительно, был свет. Свет шёл от тел, глаз, от рук на картинах, от обычных пятиэтажек, от луж, дворов, помоек, птиц... Даже не свет. Свечение.
Тамарины картины святились.

С одним знакомым, тоже журналистом, мы тогда решили познакомиться с Тамарой. Договорились встретиться у неё дома. Помню, промокшие под холодным дождём, проклиная всё на свете, мы тогда долго блуждали в районе метро "Аэропорт" в поисках Тамариного дома среди стандартных хрущёвских пятиэтажек, тех самых, с её картин. Одинаковые серые дома, дворы, подъезды, ни вывесок, ни номеров, сыро, грязно, в общем, никакого свечения, сплошная тоска. В результате опоздали почти на час. Дверь открыл Тамарин муж, тоже художник из "двадцатки" Володя Петров - Гладкий. Пропуская нас в квартиру, Володя, внешне флегматичный даже замедленный, несколько обиженно сказал: "Что же вы так опоздали! Потеряли целый час дневного света!"
Тамара, спокойная, светловолосая, чтобы смягчить упрёк мужа, улыбнулась и пошла на кухню ставить нам чай. А Володя приготовился показывать картины, он ещё хотел успеть застать дневной свет. Дневной свет заставлял краски по-особому светиться!..
Помню, меня поразил какой-то особой покой этой квартиры двух художников. Вернее, покой не то слово. Какой уж там покой - без денег, без статуса, без призвания, того и гляди, начнут выселять из квартиры за тунеядство!.. Не покой, нет, просто их квартира напоминала заброшенный остров, странный нежилой дом среди сумасшедшей, современный городской улицы, среди людей, возьни, суеты. Они никуда не спешили, никуда не торопились, могли месяцами не выходить на улицу, только если за продуктами и за красками.. У них было всё понятно на сегодня, на завтра и на послезавтра. У них были только картины.

...Они познакомились, когда вместе пришли учиться в детскую художественную школу. В пятом классе. С тех пор вместе. Вместе поступали в художественный институт. Шесть раз. Вместе туда шесть раз не поступили.

Трудно сказать, что стало бы с ними, не образуйся тогда это уникальное товарищество двадцати московских художников на Малой Грузинской. Художники - изгои официальной художественной элиты, отказавшиеся от общепринятых канонов и потому отвергнутые, они почему-то получили маленький выставочный зал и возможность раз в год выставлять в нем несколько своих работ (загадки эпохи застоя). Это было почти счастьем. Но главная уникальность товарищества была не в этом. В другом. В том, что они выжили в те годы, когда проехаться бульдозером по картинам, да и не только по картинам, ничего не стоило. Что выставки их, несмотря на неоднократные попытки, не закрылись, просуществовали до нашего времени. Каждая выставка давалась "двадцатке" смертным неравным боем. Комиссии, принимавшие картины, проходили при закрытых дверях. На них без художников решалась, какую картину выставлять, а какую нет. Причины, по которым та или иная картина запрещалась не сообщались. Не-зя-я! - и всё тут! Так вот, у "двадцатки" был неписаный закон: если запрещали картину какого-то художника, отказывались выставляться все. И стояли на том до конца. Комиссию, правда, это мало пугало, она бы с удовольствием не разрешила к показу все картины. Но на скандал идти не решались. Выставок ждали, это было событием. В общем, комиссии приходилось идти на компромиссы. Так "двадцатка" и выжила. Выставки проходили раз в году, в конце апреля - в начале мая. Значит, остальные месяцы и дни надо было как-то жить. А как может жить художник? Так продолжалось несколько лет, пока их не приняли в профком художников-графиков. Теперь им официально государство разрешило рисовать. Кстати, когда я в начале писала, что о "двадцатке" в нашей прессе не сказано ни строчки, я была не совсем точна. В 1979 году, как раз в момент расцвета интереса к выставкам "двадцатки", в газете "Советская культура" появилась статья под заголовком "В расчёте на эстетическое невежество". Авторы статьи, Костин и Манин, о работах Тамары, в числе остальных художников, отзывались как ремесленных поделках... беспомощных, бессмысленных, антихудожественных произведениях, а о самих художниках говорилось, они обнаруживают полное непонимание требований времени... Подменяют истинные ценности человеческой жизни выдуманными, оскорбительными, противоречащими здравому уму. Чем оскорбили здравый ум Костина и Манина чистые и светлые, удивительно красивые, профессиональные Тамарины работы и что авторы статьи считали истинными ценностями человеческой жизни, я не знаю и мне об этом уже никогда не догадаться.
Но таков был тогда единственный официальный отзыв советской прессы о художниках.

Даже если и не думать о материальном, а созерцать мир натощак, как это делали в трудные времена Володя и Тамара, всё равно надо хотя бы знать, что картину, которую ты рисуешь несколько месяцев, увидит зритель. И желательно не раз в году. Один хороший и влиятельный человек, искренне желавший тогда помочь Тамаре и Володе, уговаривал их, почти просил: нарисуйте несколько портретов нужных людей, несколько ударников пятилетки, пару рабочих и тд. И всё у вас будет! Мастерская, союз, поездки! Поработайте немного на государство, а потом работайте на себя. В нормальной мастерской, как люди!
Они, наверное, очень хотели - "как люди". Но, увы не смогли. Однажды их пригласили в официальную поездку по великим стройкам пятилетки. Чтобы отобразить это на холсте. Тамара не поехала, Володя согласился. Поездка, впрочем, была действительно очень интересной. А когда вернулся, настала пора сдавать картину. Володя долго мучился. И, наконец, отобразил. Он нарисовал быка, лежащего на берегу Байкала. Огромный бык, заходящее солнце, пустынный берег. Вдали стройка. Её почти не видно. Великая, естественно, Байкало-Амурская магистраль... А бык лежал и смотрел на нас огромными, печальными глазами. Вот такая картина. Кстати, очень хорошая. Я лично её очень люблю.

Тамара вспоминала, что Володя очень радовался, просто как ребёнок, когда нарисовал эту картину. Он почему-то искренне считал, что ему удалось отразить настроение и чаяния великой стройки. Радовался, что первый раз удалось выполнить социальный заказ... Больше Тамару и Володи на великие стройки пятилетки, впрочем, и не на великие тоже, не приглашали.

Можно было пойти и ещё одним, более удобным путём. Кстати таким путём пошли многие художники. Делать картины а-ля святая Русь. Эдакий коктейль из святых богородиц с печальными глазами, белокаменных церквей, берёзок и прочего традиционного набора. Очень ценилось. Впрочем, ценится и сейчас. Рисовались эти картины при хорошей технике художника очень быстро. Продавались легко. Художники жили припеваючи. Тамару и Володю уговаривали заняться тем же. Не смогли.

...Вот портрет девушки в джинсовом костюме. Тамара написала его на джинсовой ткани. Голубые джинсы, голубоватое лицо, голубая ткань, голубые глаза... Это картина в Голландии.
... А вот вид из окна пятиэтажки: красный кирпичный дом, яблоко на открытом окне, старенькие белые занавески, испускающее свечение... Эта в Финляндии. Там какой-то коллекционер начал собирать картины художников с Малой Грузинки.
... Вот портрет женщины в оранжевом свете... Это висит у профессора словесности. У американского, естественно, не у нашего.
... Вот очень красивый натюрморт: чёрная ворона, белые статуэтки, жёлтые, даже золотые листья. Эта в Эквадоре.

Что делают Тамарина ворона и эти золотые листья в далёком Эквадоре? Никто не ответит. Последний раз я видела Тамару несколько месяцев назад. Мы снимали документальный фильм "Хор в одиночку". Приехали со съёмочной группой к Володе и Тамаре. Они были всё такими же, что и прежде. Ну, может быть, чуть более усталыми. Зато внешне их жизнь изменилась, и весьма ощутимо. Теперь Тамара угощала нас не просто одним чаем с сахаром, как раньше, теперь на столе стояли зарубежный шоколад, фрукты с базара, бразильский кофе. А рядом примостился совсем новенький видеомагнитофон. Художники купили его совсем недавно на один из своих больших гонораров; они давно мечтали посмотреть хорошее кино, теперь, кажется, такая возможность настала.

Недавно к ним приехал журналист, но на этот раз не из западного издания, а из АПН. Сделал о них хороший материал, и эту статью напечатали. Они нам показали этот материал - действительно хороший и напечатанный. А кто-то из друзей Тамары и Володи, которого и раньше называли "левым" и неофициальным, стал неожиданно очень даже официальным - большим начальником в Союзе художников. И при этом остался порядочным и талантливым человеком. И это очень радовало. Значит, действительно - перемены. А самое главное, им обещали выделить мастерскую. У них даже на столе лежал реальный телефонный номер, по которому надо было в ближайшее время позвонить и решить последние организационные вопросы. В общем, теперь можно было, наконец, нормально жить и работать...

Тамара умерла на даче. Зимой. Поехала туда одна работать. У неё стало плохо с сердцем. Она выбежала на улицу из пустого дома. Никого не было вокруг. Её нашли - замёрзшую на снегу... Остались картины. Которые будут жить уже без неё.

За эти годы - от первой выставки на Малой Грузинке до последней - много чего произошло. Поскольку выставки "двадцатки" гораздо больше посещали иностранные журналисты и специалисты, чем наши, то художники там стали достаточно известны. Тамара начала продавать свои картины за рубеж. Приезжали западные покупатели из всевозможных стран мира, смотрели, оценивали и... Картины уезжали за границу. Западных специалистов трудно заподозрить в альтруизме. Денег на ветер они просто так бросать не будут. Работы выбирались очень тщательно. Причём они не просто покупали. А ещё и были очень благодарны за то, что приобрели картины. Вот, например, копия официального письма из Вены от директора знаменитого Венского музея современного искусства:

"Я хотел бы подтвердить и одновременно прошу вас извинить за опоздание этого письма, - что в следующие работы были включены в собрание музея (дальше следует перечисление картин). Чтобы вам было виднее, в каком окружении вашей картины находятся, я позволю себе переслать вам экземпляр каталога нашего собрания. (окружение их картин составили многие известные западные художники с мировым именем.) Остаюсь с искренней благодарностью и сердечным приветом. Ваш Дитер Ронте, директор музея".
Остаётся только пожалеть, что не от одного директора советского музея ни с сердечными приветами, ни без них таких писем Тамара не получала.
"Полное непонимание требований времени..." - так написали авторы той статьи в "Советской культуре".

Тамара действительно, наверное, не понимала, что время от неё требует. И главное, зачем требует. Для чего? Почему?
Однажды, по совету друзей, она пришла в одну очень солидную организацию, пришла, чтобы попросить помочь выделить для работы мастерскую. В их крошечной квартирке работать и хранить картины было практически невозможно. Милый, обходительный, вежливый чиновник внимательно выслушал Тамарину просьбу и стал задавать вопросы. Являетесь?.. Были?.. Участвовали?.. Состояли?.. Имеются ли какие-то и какие-то бумаги, подтверждающие то-то и то-то... Тамара виновато отвечала: нет, нет, нет... И тогда чиновник искренне удивился. "А кому же мы тогда должны выделять мастерскую? - спросил он. - Вас же нет! Вы же не существуете!"
Но она всё-таки была. И с трудом выносила соприкосновение с жизнью. Она с большим трудом заставляла себя сходить даже за справкой в ЖЭК. Она боялась ЖЭКов. Вернее, даже не боялась. Просто в её мире, в её действительности ЖЭКов не было, так же как и справок, характеристик, рекомендаций и всего остального. Наверное, кто-то скажет: подумаешь барыня, обычная не приспособленность к жизни, избалованность. Надо учиться жить! Что ж, возможно, и так. Тамара действительно не приспосабливаться, не пристраиваться, не устраиваться, не перестраиваться не умела. Она умела только рисовать.

"Никогда и ничего не просите, - говорил Воланд Маргарите. - ...И в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут".
Я думаю, Воланд был оптимистом. Дьяволом-романтиком. Если не просить, а вернее не требовать, не вырывать - не предложат и не дадут. А тем более сильные мира сего.

Тамара не просила. Никогда и ничего. И ей не дали.

Милосердие, благотворительность, менеджерство... Где Третьяковы, Дягилевы? Где те богатые интеллигенты, ценившие искусство? Где русские князья, помогавшие Пиросмани, совсем неизвестному, никому не нужному художнику? Они, разорившиеся, покупали его работы, спасая его от голодной смерти... Где те люди, которые ради русской культуры, да и просто ради культуры, помогают художникам, поэтам, музыкантам? А если не ради искусства, то хотя бы ради собственного капитала, собственной личной славы! Где они?

За эти годы на Малую Грузинку часто приходили известные наши художники, поэты, писатели. Признанные. С доходами. Большими. Они поздравляли художников, восхищались, жали руки, писали отзывы, говорили, что будущее обязательно всё по местам, призывали держаться, даже фотографировались с ними на память. Однако картин не покупали. > Павел Карпов: И это не только жадность. Просто у нас не принято вкладывать деньги в искусство. Лучше купить лишнюю шубу, второй Mercedes, ещё одну дачу и т.д.

Вот и получилось, что западные предприниматели и любители живописи, приезжая к нам, вкладывали свои деньги в наших художников, в наши картины, в наше искусство. Упрекать художников, что они продавали картины на Запад, - нечестно и глупо. Я знаю, Тамара, например, очень долго отказывалась это делать. Но время шло. Картины лежали в тесной комнате. Их никто не видел, они просто могли пропасть. К тому же наступали дни, когда оказывалась, что денег в доме нет совсем. Даже на хлеб. И и мне откуда было взяться.

Из нескольких десятков Тамариных работ в нашей стране оказалось сегодня чуть более десяти. Это те, которые после Тамариной смерти Володя отказался продавать. И ещё несколько, которые висят у друзей и знакомых. И всё. А у нас остались только слайды. Их теперь можно смотреть с помощью проектора на белой стене...